Люди в заспанном троллейбусе.

Держатся за поручни, смотрят в окно, похожи на балерин у станка.

Я делаю невообразимый пируэт и влетаю в центральные двери. Почти как Анастасия Волочкова. Только в трусах.

Люблю утренние рейсы и малочисленных людей с отпечатками подушек на лицах.

За 12 рублей мне желают приятной поездки. За 24, возможно, сообщат прогноз погоды и курс доллара. Настораживает. Слишком уж сказочно. Как «Лебединое озеро» в Большом театре. Но потом обязательно грузный дядечка с пивной отрыжкой наступает на мои замшевые туфли. И это восстанавливает баланс между внутренним мироощущением и действительностью. Все-таки Волочкова – сомнительная балерина, и при возможности, я бы тоже наступила ей на замшевые пуанты.

Надо мной нависает громкоговорящий дядечка. У него руки комбайнера и лицо …тоже комбайнера. Он гармоничен.

«А сервер тестили? И че там с СGP? Падает? Значит перезагрузить надо. Да-да, изменяете конфигурации и перезагружаете»

Секунд тридцать он молчит. Я делаю несколько па в сторону – проверить сумасшедший или хэндс-фри. Зажатый между ухом и плечом мобильник.

«Перелом шейки бедра? Медиальный или латеральный? Какие симптомы? Наружная ротация есть? Так, срочная госпитализация и эндопротезирование тазобедренного сустава.»

Шея моя демонстрирует поразительную выворотность. Он продолжает.

«Не спорь со мной. В голубой период Пикассо была свойственна сентиментальная меланхолия, да, именно сумрачные холодные оттенки голубого и зеленого»

Я делаю пару плие и пытаюсь вернуться обратно. Мне интересно.

Но дядька закончил свою партию изящным фуэте и ломится к выходу.

Троллейбусное либретто каждый из нас понял по-своему.

Я не успеваю спросить у него, что делать если…

Как умирающего лебедя, стая выносит меня на улицу на следующей остановке и топит в луже.

Что весьма гуманно.

-За что я люблю Рембрандта, так это за его Данаю. У нее целлюлит.

-А Сальвадора Дали - за Галу. Я видела ее портрет. Похожа на Крупскую. (с) наши с Ю. беседы об искусстве.

Вчера мы с одной красивой девочкой искали руины. Руин было так много, что в фотоаппарате почти села батарейка.

На обратном пути с нами познакомился памятник Полухину. Полухин оказался большевиком и выше нас ростом. У него на солнце облупился нос и глаза стали цвета грязной побелки. Он был молод и одинок в зарослях крапивы. Он сразу потянулся к красивой девочке.

Красивая девочка посмотрела на Полухина, ответила  взаимностью и даже согласилась с ним сфотографироваться, но потом передумала.

- Какие у него уши! – сокрушалась девочка. – если б не уши…

Полухин расстроился. Красивая девочка тоже, но ненадолго. Полухин плакал и умолял вернуться. Он говорил, что на самом деле он не такой. Он красивый и чуточку ниже ростом, и уши у него аккуратные, а глаза голубые. Что его любят комсомолки и руководители партии.

Красивая девочка была непреклонна. Даже по очень большой любви она не могла позволить компрометировать свой образ торчащими в разные стороны ушами большевика.

Весь вечер я переживала и даже хотела вернуться. Мне надо было рассказать ему одну историю.

Пять лет назад меня пригласили в художественное училище в качестве модели.

Все красивые девочки разъехались по курортам, и первокурсникам совершенно некого было рисовать.

- Понимаешь, в тебе есть много ярких деталей… - мотивировали художники.

Я подумала, что это комплимент, и накрасилась. Я сделала маникюр и подстриглась. Я купила новое платье и весь вечер принимала театральные позы перед зеркалом.

Первые два часа я чувствовала себя совершенно неотразимой.

Первокурсники разглядывали меня, не стесняясь, отходили – подходили, щурились, меряли мои пропорции карандашами, и улыбались. Отчего я делала вывод, что в карандашах мои пропорции идеальнее, чем в сантиметрах.

Через три часа у меня заболели зад и шея, я вспотела, ноги на шпильках дрожали и нестерпимо чесался нос. Шевелиться мне запретили, и, чтоб отвлечься, я стала мечтать о землетрясении.

Через шесть часов высокохудожественных экзекуций мне показали десять портретов.

В них было все - и целлюлит Данаи, и прическа Галы, и топорность Надежды Константиновны, и красный нос черного лебедя, и фоторобот садиста-убийцы. Десять портретов разных женщин, схожих только в одном - идеальности карандашных пропорций.

-Они так видят, - оправдывались художники.

Завтра я приду к Полухину и скажу:

- Посмотри, Полухин, на это

это тоже я. Так видит меня мой ребенок. И знаешь, мне кажется – похоже. Как думаешь?

Полухин посмотрит и скажет:

- У тебя глаза поменьше.

- А лет через пятьсот, может, когда никто, кроме тебя, моих глаз не будет помнить, придут на кольскую землю десять красивых археологов, откопают десять моих портретов и скажут:

- если б не профиль…

- если б не фигура…

- если б глаза поменьше…

а я разведу нарисованными руками, длиною в полтора карандаша,  и оправдаюсь:

-они так видели.

Полухин усмехнется, поймет все неправильно и прочтет мне стихи о любви.

Наверняка дряные.

Стоят погоды.

Заполярные сми вторую неделю кричат о том, что зацвела черемуха. Пожарные каждый день носятся под окнами, размахивая брандспойтами. С прилавков близлежащих магазинов пропали сосиськи. Значит, пора.

Когда-то может и ездили местные жители  петь песни у костра, варить уху, пить чай из эмалированных кружек, заражаться энцефалитом и тонуть в питьевом озере, не знаю. Теперь ездят за город гадить. Лично мы туда ездим только за этим.

Папа  где-то за городом купил автомобиль, очень недорого, кстати, и сосисочный лагерь был торжественно перенесен с водохранилища в полухинских е..нях на три километра. Как вы понимаете, это уже почти вне цивилизации.

Лихо обгоняя велосипедистов и пешеходов с рюкзаками, гремя килограммом сосисок в багажнике и неработающим глушителем, мы отправились сливаться с природой.

- Холодает, а пещера не топлена. – сказал сурово папа и поежился под набедренной повязкой.

- Дрова, - радостно сказал ребенок и потащил маму в лес.

- Там же болото, - засопротивлялась мама.

- Оно неглубокое, - возразил папа.

Леса я боюсь. Однажды, черной-черной ночью черный-черный дяденька и его сосед, вооружившись черным-черным топором и черной-черной грабилкой…заблудились дяденьки вобщем. Отчим мой и какой-то черный-черный дяденька. Их искала милиция, искали пожарные и даже гадалки. В милиции спрашивали какого цвета на дяденьках были трусы. Мама знала, а вот соседка не так пристально интересовалась нижним бельем супруга, и оттого поиски были безуспешны.

Через три дня голодные дяденьки вышли к финской границе.

Эмигрировать в финляндию я не хотела, а трусы показать мужу забыла.

Путем угроз  вообще больше никогда  не показывать свои трусы папе мама была оставлена на месте.

- Береги очаг, - сказал папа, уводимый в непролазную глушь карликовых березок.

Очаг стремительно гас.

Я вспомнила Гоголя. И сожгла эпохальный блокнот с записью «мама мыла раму».

Но очаг был ненасытен и требовал новых жертв.

Я ободрала всю кору с деревьев в радиусе километра. Кора была сырая и дымила вверх чем-то черным. Благодаря этому у меня теперь есть персональная озоновая дыра за городом.

Карликовой козой, не упуская из виду пепелище, я скакала по сопкам в поисках дров.

Кругом были одни матрасы. Видимо, до нас сюда вывозили на отдых  пациентов городской больницы. Отчего теперь там наконец-то появились свободные палаты.

Потом мы ели сырые сосиски, пели песни и пили чай из эмалированных кружек.

Потом было неинтересно. Потому что я отравилась, то ли березовой корой, то ли свежим воздухом, и забыв про Гоголя, весь вечер думала о Сартре.

А ночью мне приснился лесной плакунчик.

Он нагадил у меня под дверью и был искренне этому рад.

На днях наблюдала группу бомжей у мусорных баков. Один в бак сморкается, второй оттуда же достает съестное.

Все в куртках с надписью «Единая Россия».

     С увеличением градуса на улице прямо пропорционально возрастает количество ссущих за трансформаторной будкой в нашем дворе.

    Можно, конечно, ответить, мол «не фиг, Таня, на шкаф лезть, не нравится – не смотри», но как же не смотреть, если дом вперился всеми своими пятьюдесятью глазами на юго- восток. Тут уж как ни крути, а смотрим мы с ним в одном направлении…

    То есть раньше, выход в подъезд на «покурить» был сродни процессу медитации, с тщательной подготовкой своего внутреннего я к принятию  мира таким, как он есть, с парой глотков свежесваренного кофе. И, созерцая разрушенную детскую площадку, обнесенную покрашенными в желтый цвет покрышками под «мы с тобой курили трубку мира», понимаешь, что мир, увы, несовершенен, и ты в этом мире тоже несовершенен. Гармония.

    А когда из пуповины плеера звучит «ты книги читаешь моими глаза-а-ами», а глаза в этот момент наблюдают жизнерадостные фонтаны в зарослях мать-и-мачехи, то  какая к черту гармония?... Ha полную катушку «Стрекозу любви» и громкие комментарии матом.

В который раз в кабинете детского психиатра наблюдаю книжицу «Сексуальное насилие в семье. Практическое руководство».

Судя по тому, что книжка всегда на одном и том же месте – никто не интересуется.

Все такие опытные, что ли?

Когда я отпустила ее?

Выпустила маленькую ладошку, чтобы самой потянуться за белым кроликом, шарлатаном и карточным шулером? С часами – поводом для знакомства, потрепанным жилетом – поводом к сочувствию…искала его глазами, гладила шерстку, какие там ладошки…бежала за ним  «ах, он что-то говорил про герцогиню, герцогиня – это я?» и пока заглядывала в кроличью нору, пыталась поймать, уцепиться хоть за что-нибудь, протиснуться… «а как же я? Я – ведь герцогиня…» растерянно хлопала глазами, разглядывая клок от облезшего, проеденного молью крашеного заячьего тулупа, не заметила, что ладошка моя, маленькая, уже проворно расковыряла другую норку, пролезла в нее и падает, падает, падает…

Я привела ее в сад. В новом платье. Розовом. А там…маляры-дуболомы,  перекрашивающие все розы в белый цвет в угоду королеве, ограниченной ровным четырехугольником – РАНО-программа-установленные стандарты-медкомиссия. Последняя – для сверки, а вдруг розы недостаточно белые, или недостаточно розы…? Ужас, кошмар, катастрофа…вот это…эта… и тычут, тычут, тычут пальцами в стерильных перчатках в мою девочку…посмотрите на нее! Что за пятно в нашем белоснежном цветнике? Урод, да и только…И разглядывают, и задают каверзные вопросы, и заставляют танцевать (не глухая ли?), и считают количество мокрых трусиков, и с секундомером стоят над кроваткой днем, и насильно пихают ложку с супом в рот. А потом надевают парики и, разевая рыбьи рты, выносят приговор.

И я несу эту бумажку домой, не разворачивая. И трясущимися руками достаю это опасное, стерильное, выверенное научное обоснование тому, что моя кроха – не роза, а так…неизвестное растение. Сорняк, скорее всего.

 «Поражение центральной нервной системы. Задержка психического развития. Аутизм.»

Плачу. От бессилия, от злости, от усталости. Плачу, глядя, как она старательно несет по коридору кружку с водой, раскладывает кисточки, открывает краски и сосредоточенно, закусив губу, малюет что-то любимым цветом на листе.

- Кра?

-Очень кра…очень красиво…очень, - прижимаю ее к себе и опять плачу.

И сквозь соленую свою боль вижу нежно-розовый бутон, распускающийся на белоснежном поле в стране болванщиков и шалтаев-болтаев.

Вчера я пила кофе с Бёллем, позавчера с Набоковым, месяц назад – пиво с Веничкой Ерофеевым. Неприлично с Веничкой кофе пить потому что, а «поцелуя тети Клавы» в меню не было.

Однажды случилось так, что мне не удалось уговорить Джанни Родари, пойти со мной в «Точку отсчета» на встречу с мужем. А муж опоздал.

Вечером, в заведении, где собирается преимущественно мужское население, в коротком платье и гордом одиночестве сложно не выглядеть проституткой.

Старательно разыгрываемый взгляд маньячки с топориком в дамской сумочке не сработал, и через полчаса моего ерзанья на кожаном диване появился сияющий официант с чашкой капучино.

- Вас угостил дальний столик.

Дальний столик замаячил оранжевым пятном и приветственно замахал руками.

- Спасибо, – я занервничала.

    Чтобы скрыть смущение, насупила брови и стала рыться в сумочке. Достала блокнот и попыталась что-то написать. В голове пустело. Это только героиням Франсуазы Саган в таких ситуациях приходят на ум цитаты из Шекспира. Про меня она вряд ли бы написала. Поэтому с того памятного вечера в блокноте осталась только одна запись «мама мыла раму».

На кофейной подушке лежало коричное сердечко.

От кофе уже мутило, а корицу я не люблю с институтских времен * долгая история про шведских Люсий и юльбокенов* До прихода мужа, рискуя здоровьем, от сердечка я избавилась. Нервная система у мужа хоть и крепкая, как заварной кофе, но все-таки слегка подорванная восемью годами семейной жизни.

Когда оранжевое пятно приготовилось к прыжку, в лучших традициях анекдотов, пришел муж.

Наверное. Если бы он был в женском платье, то произвел бы меньше впечатления. А так – в строгом костюме с галстуком, очки в золотой оправе, катана наперевес. Ни дать - ни взять – самурай на выданье.

Мы никогда не встречаемся просто так. Всегда по случаю.

И в тот день как раз случился день рождения нашего друга. Большого любителя холодного оружия.

-Будешь кофе?

-Нет. Уже четвертую чашку… - я прокололась. Счет был в руках самурая.

Оранжевое пятно предусмотрительно удалилось в дамскую комнату пудрить носик, делать харакири, сушить штаны.

Самурай неопределенно взмахнул мечом и вызвал такси.

Господи, сделай так, чтобы следующий наш новорожденный друг собирал марки.

Историю моего крещения всегда рассказывали шепотом.

Папенька предпочитал держать в красном углу портреты Брежнева и Черненко.

   Будто тайно вывезли меня в какую-то церковь, дабы не иметь лишних свидетелей, нарекли крестной матерью двоюродную сестру, которой на тот момент не больше 12 было, родственников мужеского полу не нашлось, так что оставили меня без крестного отца. А через три года и некрестный покинул нашу обитель. Предпочел съезды ЦК КПСС тайным вечерям.

  И будто бы батюшка быстро-быстро, путаясь в рясе и активно маша венчиком, окропил меня святой водой. Осенил крестом -  поставил знак для ангела…Открестился, по сути.

  Когда мне было восемь, бабушка заставила выучить «Отче наш».

В доме ее висело много икон. На все стороны света.

Молилась она ночью, когда думала, что все уже спят. Не напоказ, искренне благодарила Боженьку за прожитый день. Умирала долго и страшно. Насквозь верующие родственники не захотели везти тело за три тысячи километров, а потому похоронили со всеми почестями, но не там, где хотела. И поп, путаясь в рясе и словах, отпевал…

  Было Крещение, и ей было 16. Гадали с подружками. Лили воск через обручальное колечко. И вышло у нее две могилки и крест. А через два года встретился дедушка. С двумя могилами за плечами и тремя детьми за руку. Первая жена умерла от неудачного аборта, вторая – во время родов.

  Была Масленица, и мне было 6. Бабушка взяла две красивые открытки и фольгу, и сказала «пойдем».

И там, на краю деревни, избушка. Без курьих ножек, но похоже. А в ней старуха. Древняя. Нос – в потолок врос.

Через неделю забрали две иконы. Никакого чуда или таинства. Две дрожащие руки, с трауром под ногтями, вырезали из фольги узор, подобно детям, вырезающим из фольги снежинки, и обрамили открытки с ликами.

- Выбирай.

Кто эти люди на открытках я не знала, выбрала ту, что блестела ярче. Оказалось, Казанская Божья Матерь. Вторая досталась двоюродной сестре. Крестной моей матери.

  С тех пор, подобно бёллевскому клоуну, в отчаянии я придумываю себе «уютного бога», ничего не имеющего общего с иконным ликом,  и разговариваю с ним, и обещаю, и ставлю ультиматумы, и прошу, и спорю, и благодарю.

  Год назад зашла в Троицкий собор Александро-Невской Лавры. Погреться. После холода некрополей. Минуты через две вышла. Кажется, свод на меня упал…осыпалось сусальное золото, оглушил молитвенный шепот, зачадили свечи…И душно так, сил нет. И за всем этим – разевает в улыбке беззубый рот старуха с черными ногтями,  и стрижет-стрижет  иконки из фольги.

    Боялась. Обабиться боялась. Окастрюлиться. Осериалиться…

И если свобода определяется длиной цепи, то вот уже почти месяц, как цепь моя стала значительно короче.

Но жизнь почему-то наоборот делается все чудесатее и чудесатее.

    За этот месяц мы с детенышем успели отравиться, причем не одновременно, а по очереди, дважды за день затопить наших многострадальных соседей,  потом меня ударило током, через день я порезала сразу четыре пальца, затем - остальные три, не успев забинтовать пальцы, решила не мелочиться, и до кости порезала ладонь, на следующий день со мной случился диатез, от зачесывания себя насмерть спас диатез, начавшийся у ребенка. Сегодня  утром выбило пробки, и пока я, рискуя жизнью, пыталась вбить их обратно в искрящийся счетчик, на ребенка упала люстра.

    Вижу-вижу, мелькает красная рубашечка, шебаршит по углам бесприютная моя Бичура.

Видишь, я про тебя пост написала, и молоко сегодня в блюдечке поставлю…

У всех бывает плохое настроение.

Я понимаю.

Смешно получилось. Обхохочешься.

Весна была, кажется.

Семнадцатое мое мгновение. Бабочка-однодневка. Крылышками бяк-бяк-бяк…

Как же  звали его?

Банальное такое знакомство, на лавочке в парке.

Самовлюбленные нарциссы, вялые тюльпаны, звенящие ландыши, махровые гиацинты…и тут он возник взъерошенным флоксом.

Вернее, возникли. Двое их было. И нас двое.

Такая вот икебана. Хочешь - складывай, хочешь – умножай, все одно – кутьей пахнет…Но Ирке друг его понравился.

Вполне в ее вкусе. На щавель конский похож.

Мне такие не нравятся. Флоксы, впрочем, тоже. Мне экзотику подавай. Агаву, например, или кактусы…

Чтоб не нектар, а сразу текилла.

Как же звали-то? Смешной такой, через неделю позвонил и сказал «Давай поженимся», посмеялась в ответ «а давай». Тем более что загс рядом с домом. И все эти кружевные невесты и траурно-черные женихи осели пыльцой в мозге, хоть и надоели порядком. Он, кстати, тоже…Так согласилась. Смеха ради. И чтоб отстал уже…Скоро май, не довольствоваться же одной этой патокой, и на горизонте уже маячил орнитогаллум какой-то, горький до отвращения, но тем и интересный. На контрасте.

А он на следующий день с паспортом пришел. Наплела ему что-то, выпроводила, завтра позвоню…

Назавтра мама его сказала, что его больше нет. Что-то с сердцем.

В морге - затянутая церемония прощания. И тамада-перевертыш. С деланно-трагическим лицом и печальными речами о человеке, которого она впервые здесь увидела. И он…траурно-черный жених. А я - лишняя. Мне стыдно за тамаду, и за себя тоже. Кто я среди этих плачущих лиц? Имею ли я право здесь находиться? Нет. Не место бабочкам в морге.

Мать его попросила приехать на девять дней.

Опять какие-то незнакомые лица.

Я тупо прятала взгляд в рисовую кашу с изюмом. Друзья его с удивлением поглядывали в мою сторону. Кто-то что-то вспоминал. Только хорошее, конечно. Меня в этих воспоминаниях не было, да и не могло быть. Чтоб хоть как-то скрыть смущение, стала выбираться из-за стола, на кухню, покурить…И тут мать вынула булавку и, быстро проткнув, положила меня в квадратную коробочку со стеклом, а коробочку поставила рядом с собой.

- Это невеста его, - заплакала. - Была.

На кухне кроме отца никого не было.

Пьян был, конечно.

Встал на колени.

-Таня, послушай меня, Таня…Если что-то осталось…ну ты понимаешь…если что-то осталось в тебе…внутри…ты не убивай…не убивай, прошу…мы воспитаем, вырастим, только не убивай…

Что ответить? Что?! Когда не было ничего, кроме этой глупой истории с паспортом.

Поцеловала его в соленую щеку.

Ушла.

На сорок дней приехала на кладбище.

Вернее, приехали.

Вдвоем с его другом. Вспомнили, как познакомились. Единственное наше общее воспоминание.

Вопреки законам жанра, я не принесла ему флоксы. Какие, к черту, флоксы в мае на севере. Мать-и-мачеха одна…

Выпили водки.

Было холодно. И даже, кажется, шел снег.  И я заметила, что когда хоронили, вокруг был пустырь, а теперь весь участок в могильных нарывах.

Дорогу к могиле помню до сих пор, а имя забыла.

Да. Забавно. Обхохочешься.

Обычные дети созревают в околоплодных водах. Так написано в каждом учебнике для начинающих акушерок.

Не знаю, стоит ли доверять авторам этих замечательных книжек, но, судя по моему дитю,  вызрело оно в энергетическом напитке. Спит мало, редко и крайне нерегулярно.

Видимо, что-то перепутали аисты. И девочку, предназначенную сапожнику и официантке какой-нибудь кофейни, принесли в дом родителей ничем не примечательных профессий. Иначе отчего же у трехлетнего ребенка шило в одном месте и кофеин в другом?

Так или нет, но в связи с этим мне достаются всякие маленькие радости, которых лишены родители обычных детей. Например, романтические поездки в таксо в 4 часа утра на Кольский мост.

Полчетвертого поняла, что силы и терпение на исходе не только у меня. Дверной звонок напряженно молчал в предвкушении…

Есть много способов уложить ребенка спать – сказки, ритмичное покачивание, хождение по кругу с детенышем наперевес, самый последний, действенный и дорогой – сесть в машину и кататься, пока не укачает. В машине, даже самой плохенькой, лошадиных сил больше, чем во мне.

Мост – это прекрасно. С него можно полюбоваться темной водой, романтические истерички в эту воду прыгают, на нем можно целоваться, через него носят невест и прочую ерунду...можно пофилософствовать про связующее звено между прошлым и будущим. Прочное и красивое, как бетонная плита. Подсвеченное множеством фонарей и фарами проезжающих машин. Поддаться радости чебурашки «мы строили-строили и наконец построили. Ура.» Позади – серый город, под ногами – прочное и красивое настоящее, впереди – светлое будущее. Тем более, что там до границы два шага.

По дороге можно было бы вспомнить что-нибудь эдакое из прошлого. Романтическая поездка на мост в другом городе, и отдающее мятой дыхание, и банальности всякие на ухо…

Таксист удивился, но промолчал.

Воодушевленно-романтического лица не получилось. Всю дорогу вглядывалась в два синих глазенка с надеждой…

 Иногда ловила в зеркале собственное отражение. Надо сказать, что бессонные ночи перестали меня красить лет десять назад, так что в зеркале отражалась не утомленная любовной битвой томная девица, а убитая горем еврейская вдова, пару лет плотно сидящая на героине.

И не было в этом никакой романтики, и не вспоминалось ничего, и не философствовалось, а были только две голубые радужки, белки, роговицы и дно глазного яблока. И где-то на этом дне покоился сон, и было ему так хорошо, что подниматься он совсем не хотел…

Очнулась, когда таксист спросил, как ехать обратно, так же как приехали или через город.

Оглянулась – вереница огней вдоль длинной дороги, и никакой связи между прошлым и будущим. Ненастоящее настоящее. Фальшивое. Декорация.

Настоящее – то, что рядом с домом. Когда сон все-таки выплыл наружу, возник совсем другой мост. Через Варничный ручей. Уже лет двадцать текущий по трубам глубоко под землей. Абсурд. Так и настоящее мое. Мост, выстроенный над несуществующей водой. Соединяющий два вытоптанных тротуара. Абсурдный и мало кому нужный…

Чу…бьют копытом кони ретивые,

Бубенцы на дугах позвякивают,

Скрипит наст под санями...

Гм…о чем это я?

Новый год скоро. Дед Мороз уже упаковал подарки, Снегурка нарумянила щеки…

Дети в саду готовятся к утреннику.

Воспиталки наращивают ватные бороды.

Попросили нарядить детеныша куклой. Задумалась.

В моем детстве все девочки были снежинками. Все. Кроме меня.

Меня почему-то наряжали елкой. Стояла в углу крепдешиновой зеленой красавицей с блестящим кокошником на голове…

Роль свою я играла неубедительно. Была угрюма, совсем непразднична, и смотрела на весь этот малышковый снегопад исподлобья. Достоевщина, короче.

Поэтому на следующий новый год выдали мне топор и телогрейку искусственную шубу, кроличья шапка у меня уже была…и повелели быть лесником.

Чем бы нарядиться в этом году?

Костюм медсестры, школьницы, стюардессы и официантки – не предлагать. С некоторых пор автора данная сфера волнует крайне мало.

Когда из всего апельсинового в жизни остается только целлюлит на заднице, я впадаю в депрессию. Лечусь традиционно и безудержно.

То есть сначала ругаю лаковые сапоги и сумки, а потом иду их покупать.

Когда Ю.  начала рассказывать, что с некоторых пор увлеклась стилем бэби-долл, я гомерически расхохоталась ей в округлившееся вторым дитем пузо.

- Ха-ха. Тетя. Шутишь. Мрак. *Эллочка-людоедка всегда была моим кумиром*

На следующий день лохматая тетка была замечена в примерочной, перед зеркалом рядом  с ней стояло пять продавщиц с охапками платьев а-ля д/с «Огонек».

-Нет. Эта кофточка не подходит к этому платьишку, - капризничала тетка, надувая губки и топая ножкой.

-Не-е-ет, - канючила тетка. – Коричневое с кофейным не сочетаицца. Дайте желтое. *у тетки хороший вкус. По мнению самой тетки.*

В магазине нижнего белья тетка купила килограмм хэбэшных трусов радужных расцветок и теплые колготки в ромбики.

Вечером она уже искренне считала свою рыхлую попу детскими припухлостями.

В понедельник утром, повертевшись в сарафанчике солнце-клеш перед огромным зеркалом * в роли зеркала – отодранная от бабушкиного лакированного шифоньера дверца*, злорадно похихикала, замазала морщинистый лоб кремом от младенческих опрелостей подростковых угрей,  отправилась в офис.

 В офисе  хоть и тертые калачи работают, но все-таки в основном люди в возрасте, оттого нервные и предынфарктные априори.

Первым не выдержал начальник отдела.

- Татьяна. *МХАТ оценил паузу* Может, тебе не стоит так бегать по лестницам?

-Пачиму? – Татьяна надула огромный розовый пузырь из жувачки *болезнь прогрессировала*.

-Может, сама скажешь?

Начальник включил взгляд опытного оператора аппарата узи.

-Нет. Я не…

-Точно?

-Зуб даю.

В бухгалтерии напряглись и углубились в расчеты грядущих декретных.

-Это у тебя такой сарафанчик модный или…?

-Модный.

Директор сразу схватился за сердце. Дежа вю. Запах карвалола  и валерьянки. Татьяна уже однажды уходила в декрет. Прихватив с собой двух коллег. В настоящий момент двое готовились к родам. *а вдруг заразилась? Для ровного счету…*

Промолчал.

В каждом кабинете Татьяна говорила «нет».

В конце рабочего дня заболел живот. Затошнило и, кажется, внутри уже кто-то начал толкаться.

К вечеру младенчик выплюнул жувачку и разучился говорить агу.

Твердо встал на 12см каблуки. Переоделся в деловой костюм и снова стал стесняться своей целлюлитовой задницы.

В следующей жизни я непременно стану лошадью.

Вороной кобылой с муаровым отливом. Свежескошенная трава и яблоки.

170 сантиметров в холке. С длинными ногами. Жуковой гривой.

Буду бродить где-нибудь в степи с красавцем жеребцом необъезженным. У нас родится жеребенок. И каждый вечер мы втроем будем эффектно уходить вслед за солнцем.

Непременно.

А пока…пока похожу задрипанным росинантом. Шкура и кости. Ребер нечетное количество. И подковы не по размеру. А еще со мной удобно бороться с ветряными мельницами...

В передачу «Снимите это немедленно» меня бы не взяли.

Не потому что я шопинг не люблю. А потому, что как бы я ни старалась внимательно разглядывать манекены в аксаре, перебирать вешалки в саваже и даже мерить что-то в мексе, я все равно оказываюсь в букве или глобусе. Для очистки совести купив пару чулок в сеточку в овощном ларьке.

Вот и сегодня…

Мы с Ю. читаем разные книги. По-разному. А потому, дабы опять не ругаться по поводу гений ли Довлатов или просто алкоголик, что может знать о счастье тетка с внешностью Натальи Правдиной, почему Ю. так и не дочитала моего Маркеса, а я - ее Толстого, и почему Оксана Робски восемь раз упоминает процесс накапывания жасминового масла в ванну, и т.д. и т.п. и пр. и пр., и сплошное имхо … пролавировали между Бегбедером и Синельниковым сразу к Вудхаусу и Достоевскому, а уж оттуда пятнадцать  томов «Все обо всем» подать до детской литературы. Совсем детской. Ибо наши с ней дети еще совсем дети.

Ее сын осенью пойдет в школу, моя дочь выучила буквы. Хватаемся за азбуки.

Удивляемся. Нынче учебники делятся по гендерному признаку. Натурально. Розовая «Азбука для девочек», голубая «Азбука для мальчиков». Что же, теперь девочки учат только гласные, а мальчики - согласные? А мягкий знак кто? Ах да, мягкий знак - это не буква,  это название туалетной бумаги.

Уткнулись обе в азбуку для мальчиков. Как быть, к чему готовиться…Нет, начинается с буквы А. Рядом иллюстрация – машинка. Автомобиль? Нет. Ауди. Буква – Б. БМВ. Бугатти, В – Вольво.

У девочек, смею предположить, – Армани, Балдесарини, Версаче, Гуччи, Диор…

Сравниваем картинки к твердому знаку (с мягким понятно). У мальчиков – дорога «подъем», у девочек – «объявление». Не иначе как он укатил на своем Вольво за леса-за горы-за красные помидоры, а она – в растрепанных чувствах дает объявление о продаже свадебного платья от Версаче.

Плюнули.

Пошли искать в словарях этимологию слова «пиздец».

Уходить красиво я не умею.

То есть если меня под зад – это понятно. Поджав хвост, повизгивая, не столько от боли, сколько от унижения, на трех лапах до ближайшей рюмочной. И там орать дурным голосом матерные частушки. До хрипоты. А ближе к вечеру маята начинается. Проскулив под окнами до полнолуния, опять обрести человеческий облик и…жалобно поскрестись в стальную дверь. «Хозяин, а, хозяин? Сволочь ты, а не хозяин…» дождаться очередного пендаля и потом еще полгода носить свою посиневшую в месте удара задницу как медаль «За страдания и пр.»

Но вот когда я! Вся такая распрекрасная, в сиянии софитов. Непременно с маникюром и на шпильках. Запахнув полу норкового манто, послав воздушный поцелуй из лимузина, отчаливаю в неизвестном направлении…Ну это штамп такой «в неизвестном», на самом деле - вполне известном. *Трагикомическая актриса снимает грим, сдает шуршащее платье и жмущие туфли костюмерше,  корону возвращает в коробку с игрушками дочери*. Скрутив на голове гульку, заваливаюсь на диван, смотрю препошлейшее ток-шоу, листаю глянцевый журнал, чавкаю яблоком. И хорошо мне, и зеркало говорит, что еще чуть-чуть и…но плевать я хотела на это зеркало. Не терзает ничего, не манит.

Хо-ро-шо.

Не рассказывают больше сказки фонари на петербуржской улице, и в холодильнике бутылка мартини. Можно напиться.

 …. Вот на этом широком бокале с тонкой ножкой, вот на этой дольке лимона, вот на этой зубочистке с оливкой все заканчивается.

И бока прорастают отвратительной шерстью, и купированный обрубок предательски повиливает, и клацают когти по ступенькам знакомого подъезда, и до звонка не дотянуться, остается только лечь у стальной двери  и скулить-скулить-скулить… 

В надежде на пендаль.

Знаете, что делает страус, когда прячет голову в песок?

Мечтает.

Подарите своему трехлетнему детенышу ноутбук игрушечный. А оттуда дядька механическим голосом будет вас круглосуточно призывать поиграть. При этом намекать на вашу голубую кровь, непростые корни, и т.д. «Здравствуй, маленькая принцесса» «Здравствуй, маленькая..» «Здравствуй, ма…», «Здра, ма, при…»

-Да здравствуй уже, хрен собачий, здравствуй!

«Давай поиграем?»

-Давай.

Нет, он не унимается, даже после принципиального согласия…

«Давай поиграем? Выбери игру»

А там их херова туча…

«Давай посчитаем сердечки?»

-Да че их считать-то? Осколочные ранения.

«Давай попишем?»

-Куда ж от тебя денешься… «Привет. Не спитсо»

«Давай попишем?»

- Хреново мне. Очень хреново.

«Давай попишем?»

-Не надо подробностей. Расплачусь.

«Давай попишем?»

-Блять.   * Еди-но-рог.Ваф-ля. Экс-ка-ва-тор*.

«Умничка!»

«Перемещай буквы влево, а цифры – вправо»

«Я»

 -Влево. Он – вправо.

«Боюсь, это неправильный ответ»

-Не боись. Точно правильный.

«Сочини мелодию»

-Щас. *многозначительная доремифасоляси*

«Очень хорошо»

-Че ж хорошего-то? Главный хит «Зая, купи мне колечко», по-моему, не переплюнули.

«Найди корону»

Это тренинг для будущих наперсточников. Выскакивают три банки, в одну из них прячется корона…

«Найди корону»

-Иди ты…

«До скорой встречи, маленькая принцесса. Пока-пока.»

-До свидания, дяденька.

В пять утра.

«Здравствуй, маленькая…»

«Давай посчитаем сердечки»….